золотой · песок · бестолковой · жизни

Есть одиночество буквальное, физическое; одиночество заключенных в одиночку или заброшенных стариков, получающих сорокарублевую пенсию.

Есть одиночество душевное при наличии разных контактов — профессиональных, интеллектуальных, светских, семейных, любовных. Вплоть до ахматовского «одиночества вдвоем». Тогда одиночество — это неразделенная жизнь. И одолеть его можно не контактами, но только взаимопроницаемостью существований. Это выход из себя, мучительно нужный человеку. В схватке с солипсизмом человек ищет подтверждения внеположной реальности — будь то Бог или материальный мир.

Человек не выносит чистого чувства жизни (если он не достиг нирваны — блаженной самодостаточности), жизни без отвлечений — в паскалевском смысле слова. Паскаль говорит, что все бедствия человека происходят от того, что он не умеет спокойно сидеть в своей комнате. Человек — по Паскалю — придумал множество отвлечений (divertisements), для того, чтобы они мешали ему думать о себе и своем плачевном и обреченном земном бытии.

Те, кто видят смысл жизни — в жизни, в ней самой, на самом деле приемлют жизнь в разных ее наполнениях, содержательных формах — природы, искусства, эротики… Существование, как таковое, чревато инфернальной скукой.

Этому состоянию души соприродно одиночество, если представить себе идеальное одиночество, доведенное до предела, которого оно практически не достигает. Никем не разделенная жизнь не тождественна, но странно подобна бесцельности, самосознанию, не имеющему содержания, дико остановившемуся времени, от которого кружится голова. И страшно. Но такая правда об одиночестве находит только минутами. В остальном мы отвлекаемся.

Л. Я. Гинзбург
1989

Еще один дом моего детства помнится мне. Это небольшая двухкомнатная квартира, как я сейчас понимаю, очень маленькая, в которой жила наша семья из четырех человек. Но тогда она казалась огомной, почти целым миром. В комнате, где жили бабушка с дедушкой, вся стена была увита плющом. Цветочный горшок стоял на полочке прямо посредине стены, и за несколько лет плющ так разросся, что его зеленые узоры занимали всю стену, длинные его отростки поддерживались множеством булавок, воткнутых в обои. Обои в этой комнате были желтые, с какм-то невыразительным рисунком, правда с редкими золотыми точками. Но зато в другой комнате! Это было настоящее приключение, выискивать среди прихотливых узоров то профиль королевы из сказки, то изображения петухов или собак, а то и зловещего колдуна. Над дверью в комнату, где жили мы с мамой, высела довольно жуткая маска какого-то индийского божка со злобным выражением лица и короной, увитой змеями. Маску эту привез из заграничной командировки брат моего дедушки, строивший металлургический комбинат то ли в Индии, то ли на Цейлоне. Впрочем, божок этот был совсем нестрашным. Больше меня пугал Дракон, живший на двери в комнату. Он был нарисован на зеленой и длинной циновке, примерно того же происхождения, что и маска. И был не то, чтобы страшным, скорее непонятным. Я долго не мог понять, где у него голова, а где хвост. Я дал ему имя. Звали его Миф.
Вечерами мы с бабушкой сидели в ее комнате. Мама и дедушка были на работе. Бабушка в кресле, на носу у нее очки в тонкой золотой оправе. Она что-то читает. Время подходит к семи вечера. Слышно, как за входной дверью лязгнули двери лифта. Я уже знаю, что это возвращается мама. Но со своего места я не поднимаюсь. Жду. Знаю, что мама обязательно несколько раз повернет дверную ручку, чтобы дать нам знать, что это она. Только тогда бегу встречать ее. Через час приходит дедушка. Только тогда включается телевизор (старый, черно-белый, назвыался он "Чайка"), мы смотрим "Спокойной ночи, малыши" и программу "Время".

Уехали мы из этой квартиры ровно двадцать лет назад. Каждый раз, когда я прохожу мимо своего прежнего дома, обязательно смотрю на ее окна на пятом этаже. А еще она часто снится. Каждый раз повторяется один и тот же сон. Я через много лет возвращаюсь туда, дверь открыта, в квартире никого нет, только пустые стены, будто жильцы только что съехали и дверь решили не запирать. Брать все равно нечего. Я вхожу туда и понимаю: я дома. И не хочется просыпаться.

Что первое я вспоминаю, кода думаю о своем детстве? Почему-то в памяти в этот момент всегда всплывает летний вечер на даче, скорее даже не совсем летний, а предосенний, темный августовский вечер, когда листья на березах же наполовину желтые, хотя погода еще ясная, на улице еще тепло, но уже чувствуется тот особенный холодок, всегда возникающий на границе августа и сентября и напоминающий о скорой осени.
Вечер, и все дома. В комнате на потолке горит лампа, самодельная, на проволочный каркас натянуты тонкие разноцветные пластмассовые полоски. Когда по нижнему ободку абажура пробегает муха, то тень от нее, увеличенная светом лампы, делает полный круг по потолку, старому, рассохшемуся, из белых крашеных досок.
Все сидят в этой комнате, а я один на кухне. Здесь темно, и кухня похожа на капитанскую рубку парохода. Она немного выступает за границы основной части дома и две стены ее занимают окна. Зимой здесь, конечно, холодно. Но до зимы еще далеко.
Через темные окна почти ничего не видно, только через листву деревьев поблескивают фонари на поселковой дороге. Да еще в темноте видна кормушка для птиц, прикрученная к столбу напротив окна. Странно, начал сейчас вспоминать этот дом и вспомнил о кормушке. А ведь ни ее, ни столба нет уже двадцать лет. И сколько же лет я об этом не вспоминал, да и не вспомнил бы, наверное. А между тем, это было чуть ли не самым интересным - сидеть за завтраком и смотреть, как птицы слетаются под окно. Чаще всего прилетали воробьи и синицы. Иногда - дятлы. И очень редко - осторожная, недоверчивая сорока с синеватым отливом на хвосте и крыльях.
Но это утром. А сейчас вечер. В углу, где сходятся два окна стоит транзисторный приемник. Даже помню его название: Альпинист 403. В сеть он включался через трансформтор, тоже, как и лампа в комнате, самодельный, небольшой пластмассовый кубик с кнопкой сверху, очень похожий на маленький домик, у которого вместо окна светится крохотная лампочка.
Сейчас этого ничего уже нет. Год назад, выгребая старый хлам из сарая я наткнулся на этот трансформатор, разбитый, проржавевший, и уже ничего не напоминающий о том времени.